Неточные совпадения
Когда подле
матушки заменила ее гувернантка, она получила ключи от кладовой, и ей на руки сданы были белье и вся провизия. Новые обязанности эти она исполняла с тем же усердием и любовью. Она вся жила в барском
добре, во всем видела трату, порчу, расхищение и всеми средствами старалась противодействовать.
И в Ромён ходил, и в Синбирск — славный град, и в самую Москву — золотые маковки; ходил на Оку-кормилицу, и на Цну-голубку, и на Волгу-матушку, и много людей видал,
добрых хрестьян, и в городах побывал честных…
— Что Поляков? Потужил, потужил — да и женился на другой, на девушке из Глинного. Знаете Глинное? От нас недалече. Аграфеной ее звали. Очень он меня любил, да ведь человек молодой — не оставаться же ему холостым. И какая уж я ему могла быть подруга? А жену он нашел себе хорошую,
добрую, и детки у них есть. Он тут у соседа в приказчиках живет:
матушка ваша по пачпорту его отпустила, и очень ему, слава Богу, хорошо.
Я не мог несколько раз не улыбнуться, читая грамоту [Грамота — здесь: письмо.]
доброго старика. Отвечать батюшке я был не в состоянии; а чтоб успокоить
матушку, письмо Савельича мне показалось достаточным.
Отец мой потупил голову: всякое слово, напоминающее мнимое преступление сына, было ему тягостно и казалось колким упреком. «Поезжай,
матушка! — сказал он ей со вздохом. — Мы твоему счастию помехи сделать не хотим. Дай бог тебе в женихи
доброго человека, не ошельмованного изменника». Он встал и вышел из комнаты.
— В первом городе объявите, что вы были ограблены Дубровским. Вам поверят и дадут нужные свидетельства. Прощайте, дай бог вам скорее доехать до Парижа и найти
матушку в
добром здоровье.
Разыгралася, разгулялася Сура-река —
Она устьицем пала в Волгу-матушку,
На том устьице на Сурском част ракитов куст,
А у кустика ракитова бел-горюч камень лежит.
Кругом камешка того
добрые молодцы сидят,
А сидят они, думу думают на дуване,
Кому-то из молодцев что достанется на долю…
— Все это хорошо и
добро, — молвил как-то раз Марко Данилыч, — одно только не ладно, к иночеству, слышь, у вас молоденьких-то дев склоняют, особливо тех, кто побогаче… Расчетец — останется девка в обители, все родительское наследие туда внесет… Таковы,
матушка Макрина, про скиты обносятся повсюдные слухи.
— Найдутся наследники, — молвил волостной голова, — не сума с котомой, не перья после бабушки Лукерьи, не от
матушки отопочки, не от батюшки ошметочки, целая вотчина осталась. Молитесь Богу, достались бы такому же
доброму.
— Как обрадовали вы нас посещеньем своим, Марья Ивановна, — сидя за чайным столом, с
доброй веселой улыбкой говорил Марко Данилыч. — А Дуня-то, моя Дуняшка-то, поглядите-ка, ровно из мертвых воскресла… А то ведь совсем было извелась. Посмотрите на нее,
матушка, такая ли в прошлом году была, у Макарья тогда?
— Ну,
матушка, четыре месяца ждала, четырех дней не хочешь подождать, — с
доброй улыбкой сказал дочери Зиновий Алексеич, да тут и вспомнил, что выдал перед чужим семейную тайну.
— Семейство при нем —
матушка попадья еще вживе да три дочери, одна-то за здешним же дьяконом, две в девках сидят. Их тоже похваляют —
добрые поповны, рукодельницы…
— Нет, уж пожалуйста,
матушка, позвольте нам у вас грозу обождать. Сделайте такое одолжение, — выходя из тарантаса, сказала Дарья Сергевна. — Женщина, видится, вы
добрая, очень бы хотелось мне у вас пристать. Не в пример было бы мне спокойнее, чем на постоялом дворе.
Все у отца Прохора нравилось Аграфене Петровне, а
матушка попадья, полуслепая и плохо слышавшая старушка, показалась ей такою
доброю и ласковою, что она ее полюбила с первого раза.
— Иди, иди, дочурка! — ободряет ее
матушка, — здесь все
добрые люди сидят, не съедят! Федор Платоныч! дочка моя! Прошу любить да жаловать!
У сестрицы побелели губы и лицо исказилось. Еще минута, и с нею, чего
доброго, на этот раз случится настоящая истерика.
Матушка замечает это и решается смириться.
С уходом Стрелкова
матушка удаляется в сестрицыну комнату и
добрый час убеждает, что в фамилии «Стриженая» ничего зазорного нет; что Стриженые исстари населяют Пензенскую губернию, где будто бы один из них даже служил предводителем.
— Заползет в дом эта язва — ничем ты ее не вытравишь! — говаривала про него
матушка, бледнея при мысли, что язва эта, чего
доброго, начнет точить жизнь ее любимицы.
Репертуар домашних развлечений быстро исчерпывается.
Матушка все нетерпеливее и нетерпеливее посматривает на часы, но они показывают только семь. До ужина остается еще
добрых полтора часа.
Убедившись из расспросов, что эта женщина расторопная, что она может понимать с первого слова, да и сама за словом в карман не полезет,
матушка без дальних рассуждений взяла ее в Малиновец, где и поставила смотреть за женской прислугой и стеречь господское
добро.
Так что ежели, например, староста докладывал, что хорошо бы с понедельника рожь жать начать, да день-то тяжелый, то
матушка ему неизменно отвечала: «Начинай-ко, начинай! там что будет, а коли, чего
доброго, с понедельника рожь сыпаться начнет, так кто нам за убытки заплатит?» Только черта боялись; об нем говорили: «Кто его знает, ни то он есть, ни то его нет — а ну, как есть?!» Да о домовом достоверно знали, что он живет на чердаке.
— А! золото!
добро пожаловать! Ты что же, молодчик, оброка не платишь? — приветствовала его
матушка.
— Не в свахи, а вместо матери, — перервала ее Дуня. — Не привел Господь
матушке меня выростить. Не помню ее, по другому годочку осталась. А от тебя, Грунюшка, столь много
добра я видела, столько много хороших советов давала ты мне, что я на тебя как на мать родную гляжу. Нет, уж если Бог велит, ты вместо матери будь.
За обедом Патап Максимыч был в
добром расположении духа, шутки шутил даже с
матушкой Манефой. Перед обедом долго говорил с ней, и та успела убедить брата, что никогда не советовала племяннице принимать иночество. Больше всего Патап Максимыч над Фленушкой подшучивал, но та сама зубаста была и, при всей покорности, в долгу не оставалась. Настя молчала.
— Ах ты,
матушка, чтой-то ты вздумала? — утирая выступившие слезы, заговорила
добрая Виринея. — Да мы за тобой, как за каменной стеной — была бы только ты здорова, нужды не примем…
— Великий благодетель нам Петр Спиридоныч, дай ему, Господи,
доброго здравия и души спасения, — молвила мать Назарета. — День и ночь за него Бога молим. Им только и живем и дышим — много милостей от него видим… А что, девицы, не пора ль нам и ко дворам?.. Покуда
матушка Манефа не встала, я бы вот чайком Василья-то Борисыча напоила… Пойдем-ка, умницы, солнышко-то стало низенько…
Евдокеюшку послать — Виринеюшки жаль: восемь годов она сряду в читалках жила, много пользы принесла обители, и
матушке Виринее я святое обещанье дала, что на дальнюю службу племянницу ее больше не потребую… и что там ни будь, а старого друга,
добрую мою старушку, мать Виринею, не оскорблю…
Сама знаю,
матушка, что им хоть бы вот у тебя и лучше бы было и спокойнее, да уж ихние старики, дай им Господи
доброго здравия и души спасения, по своему милосердию к нашему убожеству, велят им у меня останавливаться.
— Пускай до чего до худого дела не дойдет, — сказал на то Пантелей, — потому девицы они у нас разумные, до пустяков себя не доведут… Да ведь люди,
матушка, кругом, народ же все непостоянный, зубоскал, только бы посудачить им да всякого пересудить… А к богатым завистливы. На глазах лебезят хозяину, а чуть за угол, и пошли его ругать да цыганить… Чего
доброго, таких сплеток наплетут, таку славу распустят, что не приведи Господи. Сама знаешь, каковы нынешние люди.
— Нет уж,
матушка, лучше не стану. А то, чего
доброго: похмеляться зачнешь, да опять запьешь, — молвил, усмехаясь, Самоквасов. — Мы уж лучше ужо на простинах со стариками.
— Значит, Настенька не дает из себя делать, что другие хотят? — молвила Марья Гавриловна. Потом помолчала немного, с минуту посидела, склоня голову на руку, и, быстро подняв ее, молвила: — Не худое дело,
матушка. Сами говорите: девица она умная,
добрая — и, как я ее понимаю, на правде стоит, лжи, лицемерия капли в ней нет.
— Не знаю, как вам доложить,
матушка, — уклончиво отозвался Василий Борисыч. — И Патапа-то Максимыча оскорбить не желательно, потому что человек он
добрый, хоть и востёр на язык бывает, да и московских не хочется в досаду ввести — Петра Спиридоныча, Гусевых, Мартыновых… А уж от
матушки Пульхерии что достанется, так и вздумать нельзя!..
Так расхваливала Манефа жизнь монастырскую, что Марье Гавриловне понравилось ее приглашенье. Жить в уединении, в тихом приюте, средь
добрых людей, возле
матушки Манефы, бывшей во дни невзгод единственною ее утешительницей, — чего еще лучше?..
— По моему рассужденью,
матушка, — сказала на то Марья Гавриловна, — если человек гордится перед слабым да перед бедным — нехорошо, недобрый тот человек… А кто перед сильным да перед богатым высоко голову несет,
добрая слава тому.
— Мало ли что… Всего не упомнишь, — ответила Фленушка. —
Добрые советы давала: «Почитай, говорила,
матушку Манефу, как родную мать свою».
Заперли рабу Божию в тесную келийку. Окроме матери Платониды да кривой старой ее послушницы Фотиньи, никого не видит, никого не слышит заточенница… Горе горемычное, сиденье темничное!.. Где-то вы, дубравушки зеленые, где-то вы, ракитовые кустики, где ты, рожь-матушка зрелая — высокая, овсы, ячмени усатые, что крыли
добра молодца с красной девицей?.. Келья высокая, окна-то узкие с железными перекладами: ни выпрыгнуть, ни вылезти… Нельзя подать весточку другу милому…
— Захотела б я замуж идти — вышла б и отсюда, могла бы бежать из обители. Дело не хитрое, к тому же бывалое. Мало разве белиц из скитов замуж бегают?.. Что ж?.. Таиться не стану — не раз бродило в голове, как бы с
добрым молодцем самокрутку сыграть… Да не хочу…
Матушку не хочу оскорбить — вот что. А впрочем, и дело-то пустое, хлопот не стоит…
— Вдоволь,
матушка, вдоволь. Этого
добра оченно даже довольно, — отвечала Виринея.
— Невмоготу было,
матушка, истинно невмоготу, — сдержанно и величаво ответила Манефа. — Поверь слову моему, мать Таисея, не в силах была
добрести до тебя… Через великую силу и по келье брожу… А сколько еще хлопот к послезавтраму!.. И то с ума нейдет, о чем будем мы на Петров день соборовать… И о том гребтится,
матушка, хорошенько бы гостей-то угостить, упокоить бы… А Таифушки нет, в отлучке… Без нее как без рук… Да тут и беспокойство было еще — наши-то богомолки ведь чуть не сгорели в лесу.
— Знаю я,
матушка… знаю, Флена Васильевна!.. Все знаю!.. — накинулась на нее Устинья. — Меня, сударыня, не проведешь. Сердце-то вещун: чует, от кого
добро, от кого худо, — продолжала она, злобно косясь на Парашу. — Да нет, погоди, прежде времени не радуйся!.. Не на радость будет отъезд моей обидчице!.. Пришла пора и мне свою песенку спеть!.. Доводится и мне провести свою борозду!.. Так-то, сударыня!..
Такие сборища бывают на могиле старца Арсения, пришедшего из Соловков вслед за шедшей по облакам Ша́рпанской иконой Богородицы; на могиле старца Ефрема из рода смоленских дворян Потемкиных; на пепле Варлаама, огнем сожженного; на гробницах многоучительной
матушки Голиндухи, матери Маргариты одинцовской, отца Никандрия, пустынника Илии,
добрым подвигом подвизавшейся матери Фотинии, прозорливой старицы Феклы; а также на урочище «Смольянах», где лежит двенадцать гранитных необделанных камней над двенадцатью попами, не восхотевшими Никоновых новин прияти [Гробница Арсения находится в лесу, недалеко от уничтоженного в 1853 году Шáрпанского скита, близ деревни Ларионова.
Она прибавила, что «все
добро, оставшееся после покойницы
матушки, собрано, переписано ею и будет представлено сестрице».
Она высказала свои опасения отцу, говоря, что боится, как бы без господ в ночное время не подломали амбара и не украли бы все ее
добро, которое она «сгоношила сначала по милости покойного батюшки и
матушки, а потом по милости братца и сестрицы».
— Ды-ть,
матушка, нешь он тому причинен? — ублажала ее появившаяся у них за спинами Марфа. — Он бы и всей своей радостной радостью рад, да где ж ему догнать лошадь! Когда бы у него обувка, как у
добрых людей, ну еще бы, а то ведь у него сапожищи-то — демоны неспособные.
— Что ты вздор-то говоришь,
матушка! Алексей мужик
добрый, честный, а ты ему жена, а не метресса какая-нибудь, что он тебе назло все будет делать.
— Ну, вот видишь! Я говорил, сами надумаются. Так-то,
матушка сестрица: вот и пойдет у нас город городом. Чего
доброго, нате вам, еще и театр заведем. Знай наших!
— Да как же,
матушка! Раз, что жар, а другое дело, последняя станция до губерни-то. Близко, близко, а ведь сорок верст еще. Спознишься выехать, будет ни два ни полтора. Завтра, вон, люди говорят, Петров день;
добрые люди к вечерням пойдут; Агнии Николаевне и сустреть вас некогда будет.
— Это хорошо,
матушка, плакать во сне: к
добру! — сказал Антон Иваныч, разбивая яйцо о тарелку, — завтра непременно будет.
— «Хотя и не вешается мне на шею», — продолжал диктовать Петр Иваныч. Александр, не дотянувшись до него, поскорей сел на свое место. — А желает
добра потому, что не имеет причины и побуждения желать зла и потому что его просила обо мне моя
матушка, которая делала некогда для него
добро. Он говорит, что меня не любит — и весьма основательно: в две недели нельзя полюбить, и я еще не люблю его, хотя и уверяю в противном».
— Честь имею,
матушка Софья Алексеевна, поздравить с высокоторжественным днем ангела и желаю вам
доброго здравия. Здравствуйте, Спиридон Васильевич! (Это относилось к капитану.)